- А что же мне еще делать после заката? - поинтересовался я.

- Если хотите, можете поразговаривать со мной… Или погулять. Навестить друзей.

- У меня больше нет друзей,- признался я честно.- Мне не к кому пойти. А гулять я гуляю достаточно, когда иду с работы.

- Вам было веселее там, на Уэллсли-стрит,- сказала она с улыбкой. И, словно что-то вспомнив, повернулась и пошла на веранду.- Пойду посмотрю, нет ли писем.

Я остался ждать ее, прислонясь к косяку. Она напевала на свой манер, без мелодии, как обычно по вечерам, перед сном. Я знал, что наверху, окнами на пустынную улочку, располагается ее комната с балконом, густо заросшим красной глицинией. Мне слышно было, как она поет или отчитывает младшую сестру, как выходит на балкон - оттуда доносился короткий возглас вспугнутой птицы, когда она отвечала на чей-то зов снизу: «Giacи!»

Она вернулась с веером писем и остановилась передо мной, пытаясь завязать ключик в край своего сари.

- Почтовый ящик доверен мне,- с гордостью сказала она и добавила, погрустнев, разглядывая надписи на конвертах: - Только мне никто не пишет.

- А кто вам должен писать?

- Люди. Зачем же почта, как не затем, чтобы получать письма от людей, которых не видишь?

Я смотрел на нее, не понимая. Она тоже задумалась, прикрыв веки, испуганная чем-то.

- Мне показалось, я сделала грамматическую ошибку,- объяснила она свое волнение.

- Никакой ошибки.

- Тогда почему вы на меня так посмотрели?

- Я не очень хорошо вас понял. Как это вы ждете писем от незнакомых людей?

- Так не может быть, да? Вот и отец говорит то же самое. Отец говорит, что вы очень умный, это правда?

- Я глупо улыбнулся, попытался сострить, а она предложила: Хотите посмотреть террасу?