Я с радостью согласился, я уже давно мечтал попасть на крышу дома, вволю наглядеться на небо, на купы кокосовых пальм, на сад, увидеть сверху весь этот квартал - сплошные виллы и парки, где я поначалу пропадал целыми днями.

- Я могу пойти прямо так, как есть?

Теперь она смотрела, не понимая. Я объяснил:

- Без воротничка, без пиджака, в теннисках на босу ногу.

Она смотрела все так же. Потом вдруг спросила со жгучим любопытством:

- У вас как ходят на террасу?

- У нас нет террас.

- Что, совсем?

- Совсем.

- Как это, должно быть, грустно. А солнце, где же вы тогда видите солнце?

- На улице, в поле, где придется.

Она на минуту задумалась.

- Поэтому вы белые. Это очень красиво. Я бы тоже хотела быть белой, но это невозможно, правда?

- Не знаю, но похоже, что так. Разве что пудриться.

Она сделала презрительную мину.

- Пудра смывается. Вы пудрились, когда были маленьким?

- Нет, у нас никто не пудрится, когда маленький.

Она просияла.

- Кто пудрится, тот заболевает. И Толстой так говорит.

Я посмотрел на нее, наверное, совсем ошалело, потому что она тут же приняла очень серьезный вид.

- Граф Луи (она произнесла Lew по-английски) Толстой, великий русский писатель, вы не знаете? Он очень красиво пишет; и потом, он был очень богатый, но под старость все оставил и ушел в лес, совсем как индиец…

Тут она вспомнила про свое намерение повести меня на террасу. Мы стали подниматься по лестнице, мимо женских комнат, я - в смущении, она - пытаясь говорить нарочито громко. (Для мамы, как она призналась мне позже, показать, что она меня «развлекает»: госпожа Сен ночи не спала, терзаясь, что я остался без «развлечений», то есть без патефона и без друзей.) Наверху было потрясающе. Я бы никогда не подумал, что мир выглядит совсем по-иному, если смотреть с крыши, так тиха отсюда была наша цитадель, так зелен квартал.